Ракитина Ника Дмитриевна
Арбалетчики госпожи Иветты

Меч желаний

Радиальная


1.

Дом стоял на главной улице — единственной мощеной в захолустном городишке — и был как две капли воды похож на все остальные: два этажа, узкий фронтон, крыша с острым гребнем, высокие трубы, водостоки, забранные решетками окна в глубоких нишах, чугунные орнаменты и фуксии на узкой галерее вдоль фасада. Над дверью выщербленный колокольчик. Пожалуй, отличали этот дом от других ситцевые занавески, треплющиеся летом в приоткрытых окнах и балконной двери, да два фонаря на грубых стойках с завитками мастерской работы, вмурованные в стену. Фонари были сделаны из выпуклых разноцветных стекол и зажигались каждый вечер, бросая на булыжник улицы нежные розовые и дымчатые дорожки. Стекла фонарей были еще более старинными, чем сам дом, таких не выдували не то что здесь, а даже в столице, и привозили только из далекой морской Сабины, где, по рассказам, они горками лежали на прилавках рядом с черепицами и перламутровыми раковинами.

Дом вместе с занавесками и фонарями принадлежал вдове советника Герда, и его легко отыскал чужестранец, справлявшийся о ней в трактире "Под золотым стягом". Служанки слегка посудачили о незнакомце, провожая взглядом с порога, а он уже шел по Королевской улице, сопровождаемый стуком подбитых железом каблуков; длинный, узкий, как спица, меч без ножен волочился за ним, высекая из булыжника искры. Был чужеземец статен и хорош бы собой, если бы не шрам, прочертивший щеку от левого виска до носа, отчего лицо кривилось в ухмылке даже тогда, когда хозяин был серьезен; завитые волосы, надвое поделенные пробором и ничем не покрытые, трепыхались под ветерком. Одет был мужчина в серый с зеленым камзол, перечеркнутый ремешками перевязи, собранными широкой малахитовой пряжкой, оправленной в серебро. Приглядевшись, можно было заметить, что глаза его из-под длинных ресниц сверкают такой же мягкой зеленью. Шел он слегка прихрамывая, раскачиваясь, как на зыбкой палубе, и любой без сомнения признал бы в нем моряка; капера или офицера королевского флота. И задался бы вопросом, какая сила так далеко занесла его от родной стихии.


Придерживая меч за рукоять, украшенную бирюзой, моряк дернул шнурок, колокольчик вяло тренькнул. Моряку пришлось не раз и не два позвонить, пока за резными ясеневыми дверьми не раздался скрежет засовов и створка не приоткрылась, показав длинный нос, увенчанный очками, край чепца и подол полосатой зелено-коричневой юбки с выглянувшим из-под оного полотняным кружевом. Глаза из-под очков подозрительно оглядели незнакомца.

— К госпоже Иветте, — бросил он. — Капитан Карстен Блент.

Служанка неохотно уступила пространство у двери.

— Меч можете оставить здесь, — она указала на подставку для зонтиков в глубине полутемной передней и не прибавив ни слова к своей энергичной реплике, засеменила к лестнице, ведущей из передней наверх. Свет одинокой лампы мягко взблеснул на лакированном дереве точеных балясин. Моряк не нашел ничего лучшего, как двинуться за служанкой.

— О господи! — всплеснула она сухощавыми руками. — Побудьте здесь. Я доложусь.

И растворилась с уверенным стуком широких деревянных подошв.


Госпожа Иветта оказалась моложе, чем описывал человек, давший Карстену письмо с рекомендациями. Во всяком случае, она хорошо сохранилась — как сохраняются вложенные среди пергамена цветы, утратившие цвет и аромат; с угловатостью девочки-подростка, узким лицом и поджатыми губами, она была скорее неприятна Карстену, но он только пожал плечами, не жениться же на ней он приехал, право. А может, все дело было в ее старомодном кружевном платье, почти старушечьем чепце, и вообще в этом доме с обитой пыльным плюшем мебелью двухвековой давности, со шкатулками и цветами на подоконниках, с неуловимым, но отчетливым привкусом ветхости и тлена.

Хозяйка дочитала письмо и бросила его в очаг. Карстен глядел, как в огне теряет форму и расплывается воск печати.

— Что заставляет вас променять море? Вы известны…

— А? — Карстен вскинул голову. — Печально известен. Карьера корсара перестала меня прельщать. Хочу бросить якоря на суше.

— Геза однако неподходящее место для человека с вашей славой.

Капитан легкомысленно пожал плечами:

— Я сам себе и слава, и почет, и не претендую на большее. Я готов погибнуть в безвестности.

— Даже телесно?

Карстен взглянул на госпожу Иветту с новым любопытством.

— Я не силен в философии.

— Я тоже, — усмехнулась она. — Но по праву друга позвольте сказать, что здесь такой, как вы, может уцелеть в единственном месте. В Роте арбалетчиков.


Тессер, который дала ему госпожа Герд, в ратуше распахивал все двери. Ненадолго задержали Карстена только в приемной, где сообщили, что капитан Роты отсутствует, и примет его лейтенант Асприн, временно замещающий.

Лейтенант забрал у Карстена тессер и попросил заполнить бумагу, после чего спрятал ее в шкаф и широко улыбаясь, пожал корсару руку:

— Рад приветствовать своего брата.

(Карстен ухмыльнулся).

Асприн встал, приколол к вороту новобранца изнутри оловянную стрелу.

— Обязанности необременительны. Подберите у оружейника арбалет; дежурства по городу раз в две недели, из них раз по кордегардии, второй — внешнее патрулирование, раз в месяц учения в провинции, тогда и получите форму. Желаете жить в казармах?

— Меня взяли на квартиру.

Асприн улыбнулся еще шире.

— Мы поощряем дружбу арбалетчиков с гражданами, если вы, разумеется, не забудете вензель о неразглашении. Жалованье будете получать у казначея, я вас после познакомлю. А сейчас сюда.

Улыбчивый цирюльник вытатуировал над левым локтем Карстена ту же стрелу, было больно, но Карстен терпел.

— Не беспокоит? — переспрашивал цирюльник время от времени, и корсар бодро улыбался в ответ.

— Прям как племенному жеребцу.

Цирюльник хихикнул:

— Поверьте, тому больнее. Не закатывайте рукав, — посоветовал он на прощание. — Геза — неприятное место.

С задатка Карстен купил госпоже Иветте розы.


Прозвучала длинная, как взгляд, нота — поднялась до гребней крыш и растворилась в иссушенном воздухе. Но еще долго-долго дозванивали среди домов незримые колокольчики. Карстен узнал виолу — должно быть, какой-то бродячий музыкант начал на улице свою игру.

Пустынная поутру Королевская еще спала, ни одно окно не хлопнуло, и только на широкой от безлюдья, окропленной росой мостовой стояла девушка в просторной блузе и плиссированной красной юбке, склонив голову-одуванчик к вишневой деке, и бережно водила смычком. Карстен глядел на нее, прислонясь щекой к пушистому плюшу портьеры, и то ли оттого, что он глядел сверху вниз, девушка казалась маленькой и тонкой, как лучик, сходящийся к черным с узкими носами туфелькам сдвинутых ножек. Туфельки и юбка были запыленные — должно быть, ей долго пришлось идти, но вышитая блуза распростиралась пышной волной, блестела, и одуванчик волос раскачивался в такт мелодии.

Так они были двое перед пустой улицей, и девушка играла для него одного. Когда закончила, Карстен стал искать серебряный, не нашел, и тогда с шипеньем содрав с пальца кольцо — каплю изумруда в золотых выпуклых лепестках, — бросил его вниз. Девушка ловко поймала награду и благодарственно присела, отводя скрипку и смычок. Алая юбка трепыхнулась. Карстен отошел от окна, унося в глазах это алое пятно. Госпожа Иветта неодобрительно покачала головой.

— Конечно, это дело вашего вкуса, — сказала она за завтраком, намазывая рогалик тонким, почти прозрачным слоем масла, — но связываться с бродяжкой…

— М-м?.. — Карстен только что отрезал себе устрашающий кусок мясного пирога и откусил больше половины, поэтому реплика вышла невнятной.

— Это родовой перстень?

— Так, безделушка. Мы захватили одного купца…

— Пат, милочка! — перебила госпожа Герд. — Сварите еще кофе, этот совсем остыл. Не понимаю вашего пристрастия к широким жестам и… к отребью. Они вносят беспорядок, мешают, ломают устои; от них воняет, в конце концов!

— С ними интересно. Новые земли, обычаи, вести…

— Для этого есть фельдъегерская почта, — отрезала госпожа Иветта. — Ну, и указы Ее величества. Вполне достаточно, по-моему.

Карстен почесал переносицу и мечтательно уставился на потолок.

— Я сам бродяга.

— Нет. Вы стали достойным членом общества. Его защитником! Кстати, ко мне должна приехать моя племянница. Странный ребенок, калека. Надеюсь, она вам не помешает?


Две плотные башенки с остроконечными крышами обрамляли станционные ворота, а между ними и по широкой площади гулял дождь. Вернее, не дождь, взвешенная водяная морось, делающая одежду тяжелой, настроение скверным, а плиты скользкими и серебряными. Карстен отражался в них, как в зеркале, когда с зонтиком наперевес бежал через площадь, подумывая, что зря стал жертвой собственного альтруизма. Ну и любопытства тоже. Объект этого в высшей мере неудобного чувства стоял как раз перед воротами. Другие пассажиры утренней почтовой уже растеклись под манящие вывески или разъехались в экипажах, а вдова Герд пожадничала, да и идти тут было два шага… и "любезный молодой постоялец…" Карстен сплюнул. В общем, смотреть было не на что. Блеклая кривобокая девица в шерстяном мешке (назвать это платьем не позволяла совесть). А рядом вцепившийся в ее запястье низколобый квадратный страж с лицом, не отягченным печатью разума, в коротком сизом балахоне и черных штанах, заправленных в грубые башмаки. Карстен испытал к нему мгновенную брезгливость и усмехнулся просебя. Если это наставник, то он, Карстен, — святые покровители, двое в одном лице. Он шагнул вперед, раскрывая зонтик: