Линдсей Доун
Американская кузина

Доун ЛИНДСЕЙ

Американская кузина

Перевод с английского Л. Володарской

Глава первая

Маркиза Уичерли ожидали к вечеру.

Из-за этого великого события в доме все было вверх дном. И тетя Лейла, чью практичность Соррел научилась ценить за несколько недель пребывания в ее доме в Англии, и самая последняя посудомойка готовились будто к королевскому визиту, так тщательно они целую неделю чистили, мыли, полировали, снимали и выколачивали ковры, протирали до блеска окна... Ни в одной комнате нельзя было посидеть спокойно. Даже ели на ходу и невесть что из-за волнения дорогого повара-француза, вывезенного тетей Лейлой из Лондона, тем более что она совершенно замучила его, требуя то одно, то совсем другое, а то и вовсе невозможное в это время года.

И в завершение этой кутерьмы разразился скандал. Красавица кузина Ливия, ради которой ехал маркиз, дала пощечину служанке, сообщившей ей пренеприятную новость. Муслиновое платье, в котором она собирается встретить знатного гостя, оказалось порванным в стирке.

Служанка, племянница экономки, выполнявшая множество поручений Ливии, что не входило в ее обязанности, впала в сильнейшую истерику и заявила об уходе, вызвав серьезный домашний кризис. Все понимали, что экономка, не стерпев оскорбления, тоже может в любой момент попросить расчет и без того маленький штат еще больше уменьшится в самый критический момент, а это грозило мятежом.

Виновница же всех бед спокойно удалилась в свою спальню. Никому и в голову не приходило, тем более избалованной красавице, что она может помочь обессилевшим слугам и сделать что-нибудь полезное, например почистить серебро или расставить цветы. Ее вклад в приготовления к прибытию гостя заключался в напоминании матери, что маркиз не любит устриц, и она не собирается ставить его в неловкое положение, знакомя с обтрепанными и невоспитанными соседями.

Миссис Гронвиль, мать Ливии и тетя Соррел, выслушала это довольно спокойно, и не только по своей душевной доброте. Она не меньше дочери хотела, чтобы визит ничем не омрачился и его светлость сделал Ливии долгожданное предложение руки и сердца. Лет двадцать назад она вместе с матерью Соррел могла бы взять приступом лондонский свет, несмотря на свое довольно скромное происхождение. Но оба ее покойных мужа, хоть и были один богаче другого, принадлежали к кругу честных торговцев, не слишком стремившихся к высокому положению, и теперь ее болезненно заботило, как бы что-нибудь не помешало Ливии.

Какой бы Ливия ни была избалованной и самовлюбленной, даже Соррел, привыкшая постоянно видеть рядом красавицу мать, невольно задохнулась от изумления, едва бросила первый взгляд на кузину. Подобной безупречной красавицы ей не приходилось встречать. От своей матери и тетки Ливия унаследовала золотистые локоны и лучистые голубые глаза, но ее профиль был еще тоньше, а ротик с очаровательными пухлыми губками еще очаровательнее и так манил к поцелуям.

Однако Соррел, приехавшая из Америки познакомиться со своими лондонскими родственниками, быстро поняла, что у ее кузины, со всем ее бело-розовым женским очарованием, железная воля. Если ее мать и тетка достигли неожиданного успеха одной своей красотой, то Ливия поставила себе цель пойти дальше и выйти в аристократки.

Отсюда маркиз и те чрезвычайные усилия, предпринятые, чтобы заполучить его на неделю или две в имение.

Обычно, как поняла Соррел, ее тетя и кузина ездили на модные курорты, вроде Бата или Брайтона, ибо Ливия не представляла, как можно оставаться в городе на лето. Однако в этом году ее тетя из сентиментальности и ради племянницы решила пожить в очаровательном Котсуол-де, где появилась на свет вместе со своей сестрой-двойняшкой. Она сняла на лето большой дом, которым мечтала владеть, когда была девочкой и когда ее будущее богатство ей и не снилось.

Это также давало ей возможность пригласить маркиза Уичерли на несколько тихих недель в деревню, чего она никак не могла бы сделать в Бате или Брайтоне, где без увеселений и соперниц не обойтись. А так как единственным желанием Ливии было заманить, грубо говоря зацапать, маркиза Уичерли, пока ее летнее отсутствие не ослабило его впечатление о ее красоте (или, не дай Бог, его не увлекла другая красотка), то все годилось для его исполнения.

Соррел в глаза не видела объекта этих непомерных забот, но довольно живо воображала маркиза, столь сильно поразившего воображение тети и кузины. Она ни капли не сомневалась в его надменности, холодности и тщеславии, так же как в экстравагантности его нарядов. Она встречала уже подобных городских Нарциссов в Лондоне и от души смеялась над их дурацким видом. Его сиятельство столь высокопоставлен, что не может наклонять голову, а его шея укутана в такое количество кружев, будто ему не дает покоя боль в горле. Слишком узкие плечи увеличены за счет такого количества ваты, что требуется пара лакеев, иначе ему бы ни за что не надеть фрак.

Завершали этот образ пустого и глупого фата тщательно уложенные и напомаженные, но производившие такое впечатление, будто он попал в ураган, волосы, не говоря уже о множестве булавок и стекляшек, которые должны были украшать его персону. В Америке он никуда не посмел бы показаться в таком нелепом виде.

Ливия помимо своей воли внесла посильный вклад в нелестный портрет, желая поразить воображение своей немодной американской кузины. Страдая от непомерного тщеславия, она даже и подумать не могла, рассказывая провинциальной кузине в безвкусных траурных платьях, какие выводы та делает, и с восторгом делилась своими мечтами о лакеях в ливреях, о домах и экипажах, а также рассказывала, с каким тщанием готовятся к путешествию подобные изысканные особы.

Оказывается, мало прыгнуть в карету с гербом на двери, еще надо позаботиться о транспорте для сундуков и слуг, и чуть не половину дома надо взять с собой, чтобы вытерпеть несколько недель вне любимого гнездышка.

Соррел временами с трудом сохраняла невозмутимое выражение на лице, особенно когда слушала о величественных и громадных особняках, где обед обязательно остывал, пока его несли из кухни, или о еще кое-где сохранившихся лакеях, единственным занятием которых было стоять позади своего знатного господина, если он предпочитал сидеть, и сопровождать его, если он переходил в другую комнату, или о собственных капелланах, мажордомах, экономках и прочей многочисленной челяди, с ревностью относившейся к своим привилегиям в господском доме.

Такая жизнь казалась Соррел нелепой и неудобной, а тот, кто ее сознательно выбирал,- смешным хвастуном.

Но точно с таким же отвращением Ливия относилась к американской жизни, считая ее чуть менее примитивной, чем жизнь дикарей. Всерьез испытывая чувство юмора Соррел, она говорила, ничуть в этом не сомневаясь, что американцам постоянно грозит смерть от стрел краснокожих и что они все еще живут в хижинах с земляным полом, в которых окна затянуты промасленной бумагой.

Естественно, ее ничто не могло переубедить. Сияя прекрасными голубыми глазами, она уже видела себя хозяйкой великолепного особняка. Царственная, вся в бриллиантах, стоит она наверху, и по шикарной лестнице к ней поднимаются гости. Вот тогда она утрет нос всем, кто в прошлом имел неосторожность ее задеть. Соррел подозревала, что Ливию больше интересует будущая власть, которую она получит, стоит ей стать маркизой, чем человек, который ей эту власть предоставит. Но, убежденная, что Ливия идет прямой дорогой в несчастливое замужество, Соррел не говорила об этом.

Она даже почти сочувствовала неведомому маркизу, однако краткое пребывание в Англии научило ее, что, возможно, у него нет ничего, кроме титула и заложенных поместий, и он, в свою очередь, ловит богатую невесту, желая поправить свои дела. В этом случае, думала Соррел, они друг друга стоят. Хорошо бы только, они не слишком быстро разочаровались в своем браке, но в том, что это рано или поздно произойдет, она не сомневалась. Устав от бесконечной суматохи, Соррел попросила оседлать одну из лошадей и отправилась на поиски приключений. Прогулки с кузиной не привлекали ее из-за ограниченного пространства и вечно трусящего позади грума. Приехав в Англию, она, к своему величайшему огорчению, убедилась, что пользовалась в Америке значительно большей свободой, нежели это принято здесь в ее кругу.

Она все больше привязывалась к тете, которую не видела прежде, но тем не менее неизбежно возникали ситуации, когда независимая Соррел тяготилась уздой- хотя, если говорить по правде, от нее не очень-то многого требовали,и все же она быстро поняла великую разницу во взглядах на поведение молодой незамужней женщины в модной Англии и там, откуда она приехала. Оказывается, в Лондоне незамужняя леди благородного происхождения не может даже и подумать пройтись одна без служанки за покупкой или в парк или погулять по соседним улицам, что для Соррел, в первый раз приехавшей в Лондон, было почти нестерпимо, она, правда, скрепя сердце более или менее подчинялась из уважения к тете и желания сохранить мир, но при этом задавала себе вопрос, сколько еще сможет терпеть подобное существование. Неудивительно, что в Лондоне ей стало скучно, и она обрадовалась, когда на лето переехала в деревню.