Королицкий М С
А Ф Кони

М.С.КОРОЛИЦКИЙ

А. Ф. КОНИ

СТРАНИЧКИ ВОСПОМИНАНИЙ

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ ОБ А. Ф. КОНИ

Он умирал так, как умирают немногие: умирая, он не переставал вспоминать то, что наполняло его столь богатую внешним блеском и внутренним содержанием жизнь. [...] Ослабело тело, износилась физическая оболочка, но мыслительный аппарат не тускнел. [...] Анатолий Федорович любил пересыпать свои увлекательные рассказы блестками остроумия [...] Это остроумие никогда не покидало Анатолия Федоровича. Я вспоминаю его рассказ о том, как, будучи обер-прокурором уголовного кассационного департамента сената, он возвращался с дачи из Сестрорецка, причем в поезде с ним случилось несчастье, последствия которого так и остались на всю жизнь, сломал ногу. На другой день утренние газеты оповестили о трагическом случае, и представители медицинского мира поспешили один за другим навестить больного Анатолия Федоровича. Между прочим явился и лейб-хирург, профессор военно-медицинской академии В. В. Павлов, давший ряд строжайших указаний, заметив при этом, что если Анатолий Федорович не исполнит его предписаний в точности, то одна нога останется у него короче другой. "Ну что же, - молвил с улыбкой страдания на лице Анатолий Федорович, - я тогда буду со всеми на короткой ноге".

[...] Читает Анатолий Федорович в Москве три публичные лекции при переполненной аудитории. Юридическое общество устраивает в честь именитого гостя пышное заседание, на котором ряд профессоров восхваляет его неисчислимые заслуги. Растроганный Анатолий Федорович выражает благодарность; говорит, что испытывает необычайное смущение, выслушав такие преувеличенные себе похвалы; и, в виде ответа, единственное, что ему остается сказать, это перефразировать известные слова Потемкина-Таврического Фонвизину после представления "Недоросля" ("Умри, Денис! Лучше не напишешь!"): "Умри, Кони! лучшего не услышишь!"

Входившим с ним в общение сценическим деятелям он как-то однажды, шутя, сказал, что у него с ними много общего - и он значительную часть своей жизни разыгрывал роли: первого любовника (до самозабвения влюблен был в являвшуюся ему, точно Венера из морской пены, с повязкой на глазах Фемиду); резонера (напутственные речи присяжным по должности председателя суда); страшного злодея (казнил порок и требовал возмездия за содеянные преступления в качеств прокурора); добродетельного отца (отстаивал интересы малолетних) и т. д.

Убеленному сединами общественному деятелю и литератору, на торжественном заседании в честь его сорокапятилетнего юбилея, А. Ф. заявляет, что в нем, А. Ф., просыпается обвинитель и что он требует для юбиляра за учиненные им "дела" высшей меры наказания - долголетней деятельности на поприще литературы и общественности на его дальнейшем жизненном пути.

Эта атмосфера остроумия всегда как-то ощущалась вокруг А. Ф., всегда как бы от него излучались эта легкость и игра мысли.

Указанная черта была, однако, одним из элементов его сложной личности, в которой главенствовали иные ноты, иные настроения, особый комплекс чувствований и пережи ваний. А. Ф. брал жизнь, культуру, человечество в их общем, большом объеме, с точки зрения устоев, на которых зиждется текущий фазис европейской цивилизации. Он говорил о внутреннем вырождении в Европе, тщете прогресса, иррациональности достижений; говорил о сумерках духа, тоске и разочаровании мысли. И А. Ф. уходил от стол бовых дорог, по которым мчится мировая жизнь, искал отвлечения и находил забвение в думах о прошлом, в воспоминаниях о былом, этом "единственном рае", из которого, по остроумному замечанию Жан-Поля Рихтера, человек не может быть изгнан.

[...] Я живо помню рассказ А. Ф. о том, как, находясь вместе с Гончаровым в Дуббельне в момент смерти Тургенева, он тотчас же вывесил в карауле депешу, уведомлявшую об этой потрясшей всех, пришедшей из Буживаля вести, сообщив о ней и Гончарову, причем тот, всю жизнь, как известно, до болезненности враждовавший с Тургеневым, ответил: "Не верьте: притворяется!"

Или в другой раз, А. Ф. вошел в кабинет к Гончарову, где за рабочим столом, в обычной позе в халате, с сигарой во рту, за чашкой чая, невозмутимо сидел писатель, совершенно как бы забыв, что они накануне условились с А. Ф. вместе в этот день обедать у знакомых. Предстояло пройти расстояние с версту, а времени, чтобы поспеть к назначенному часу, оставалось мало. А. Ф. напомнил Гончарову и, когда тот удалился за ширму и принялся со спокойной медлительностью приводить в должный вид свой туалет, снова стал поторапливать его. Замешкавшийся Гончаров поспешнее стал одеваться, при этом повторял: "Чичас, чичас..."

Когда уже вышли на дорогу, А. Ф. обратился к Гончарову "Иван Александрович! Ведь вот вы говорили, что не читаете Тургенева; между тем слова, произнесенные вами за ширмой, - из рассказа Тургенева "Несчастная". Гончаров, ему тившись, ответствовал: "Да видите ли, принесли из лавочки покупки, завернутые в корректуры; я поинтересовался: да, недурно, недурно!"

А. Ф. любил предаваться воспоминаниям, расцвечивая их со всею яркостью своего образного и выразительного слова:

это был какой-то живой калейдоскоп, где на фоне эпох вставали лица, события, происшествия, взаимоотношения самых разнообразных видов и оттенков, но всегда исполненных серьезного смысла и значения.

Чрезвычайно забавно рассказывал [...] А. Ф., как он, выступая в сенате докладчиком по делу одного из первых земских начальников, некоего Протопопова, свирепо расправлявшегося путем порок с крестьянами, назвал его, в ответ на его ссылки и неоднократные подчеркивания, что он кандидат прав, - "кандидатом бесправия". Раздосадованный таким заключением Анатолия Федоровича, Александр III на докладе министра из списка получавших дополнительное жалованье сенаторов, которое равнялось полутора или двум тысячам в год, вычеркнул фамилию Кони. Если помножить эту цифру на число лет, в течение которых он лишался означенной суммы, то получится, иронизировал А. Ф., - что "кандидат бесправия" обошелся ему в 50 тысяч.

А. Ф. иной раз подолгу рассказывал о борьбе карьер, мелких самолюбий в среде высшего бюрократического сановничества.

Виленская еврейская община возбуждает ходатайство о разрешении ей открыть дом трудолюбия. Генерал-губернатор фон Валь в этом отказывает. Дело по жалобе виленских евреев поступает и разбирается в комиссии попечительства о домах трудолюбия в составе министров под председательством Александры Федоровны, под покровительством которой находились дома трудолюбия. В этот комитет привлечены были некоторые из сенаторов, в их числе А. Ф. Первым высказывается министр внутренних дел Плеве в том смысле, что, пока он - министр, никаких поблажек и послаблений евреям сделано не будет в виду их активного участия в революционном движении; дом же трудолюбия в Вильне он все же предлагает разрешить именно в целях отвлечения еврейской бедноты, еврейской массы от увлечения революцией. Вслед за тем выступает Витте и говорит, что, пока он министр финансов, ни гроша на еврейские благотворительные учреждения дано не будет, отнюдь не потому, что евреи революционеры - они, по его мнению, никакой революцией не занимаются, - а единственно потому, что не подобает-де русской царице покровительствовать евреям; тем более что если сегодня дать разрешение виленской общине, то почему завтра не предоставить того же общине витебской, ковенской, гродненской, минской, могилевской и т. д. Это говорил тот самый Витте, который в соответствующих случаях, когда ему было нужно, склонен был считать евреев истыми революционерами, равно как выдавать себя за юдофила. В данном случае суть была в том, что раз Плеве говорит одно, он, Витте, его постоянный соперник, должен говорить другое, диаметрально противоположное. Кончилось тем, что управляющий делами канцелярии хитроумный царедворец Танеев предложил за поздним часом дело решением отложить, а вернее - положить под сукно. А. Ф. вскоре после того, после нескольких очередных заседаний, вышел из комитета, мотивируя свой выход перед Александрой Федоровной следующим образом: "Полтораста лет тому назад Екатерина Великая проезжала по недавно завоеванной Новороссии.

Перед ее умиленными взорами расстилалась эффектная обстановка, роскошные здания, все кругом утопало в роскоши и блеске. Но когда ее восторги несколько улеглись, ей объяснили, что все, что она видела, - были одни лишь декорации. Так все, что происходит вокруг нас, - тоже одна только декорация".