Антишахматы. Записки злодея. Возвращение невозвращенца

В книге «Антишахматы» и автобиографических «Записках злодея» выдающийся шахматист современности Виктор Корчной рассказывает о своей драматической судьбе. В центре повествования — многолетнее единоборство с Анатолием Карповым, преследования со стороны советских властей, вынужденное бегство за рубеж, борьба за справедливость в шахматном мире. Книга дополнена уникальными документами и свидетельствами.

Рассчитана на широкий круг читателей.


Корчной В. Л.


К МОИМ БЫВШИМ СООТЕЧЕСТВЕННИКАМ

Поиски правды жизни могут завести далеко. Будучи на Западе, я познакомился с известными правозащитниками Андреем Амальриком и Владимиром Буковским. Великолепные, кристально честные люди! правду — и стали борцами за свободу. Кто знает, что случилось бы

Они не были воспитаны диссидентами в семье, они только искали со мной, не будь у меня шахмат — этого ирреального мира, куда можно спрятаться от грязи жизни. Как однажды метко и цинично заметил один мой хороший приятель: «У вас, шахматистов,— важная миссия. Футболисты, хоккеисты — они нужны, чтобы люди поменьше водку пили, а вас показывают народу, чтобы он поменьше Солженицына читал!»

Долго, слишком долго страна жила в тисках тоталитарной идеологии. Слава Богу, дьявольское наваждение наконец рассеивается, страх уходит, народ очнулся. Люди всего мира, без преувеличения (Кастро и его клика не в счет), желают вам полного успеха в ваших исторических начинаниях. Хотя, на мой взгляд, окончательная победа демократии в России возможна лишь с полным уходом из активной (политической, общественной, экономической, культурной) жизни поколений, воспитанных при Сталине. В их перевоспитание я не верю. Мне самому, несмотря на исключительно удачные условия, пришлось пройти долгий, мучительный путь переосмысления жизненного опыта. Об этом вы прочитаете в первой части книги — «Записках злодея», написанных мною в 1990 году.

Во второй части вас ждут «Антишахматы» — рассказ о том, что мне довелось испытать уже в роли «невозвращенца». Книга была издана на Западе в 1981 году на нескольких европейских языках. Написанная по горячим следам моего матча с Карповым на Филиппинах, она, естественно, грешила излишней резкостью — чего я стремился избежать в новом издании. В конце концов, сейчас, по прошествии стольких лет, важнее не эмоции, а факты.

В работе над текстом мне помогли московские журналисты Сергей Воронков и Дмитрий Плисецкий. Кроме того, они дополнили книгу различными документами и свидетельствами, а также материалами, дающими представление о развитии некоторых сюжетных линий «Антишахмат» в 80-е годы.

Виктор КОРЧНОЙ

Изображение к книге Антишахматы. Записки злодея. Возвращение невозвращенца


Швейцария, 1992

Виктор Львович КОРЧНОЙ. Выдающийся шахматист современности. Родился 23 марта 1931 года в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург). Окончил исторический факультет Ленинградского университета. Гроссмейстер с 1956 года. Четырехкратный чемпион СССР. Победитель десятков крупных международных турниров. Один из лучших матчевых бойцов за всю историю шахмат. Многолетний претендент на мировую шахматную корону. За его плечами три поединка с А. Карповым —-в Москве (1974), Багио (1978) и Мерано (1981). Всегда отличался независимостью суждений и резким, прямым характером. После московского матча с Карповым власти начали травлю Корчного. В 1976 году он попросил политического убежища на Западе. Был лишен на родине всех званий, а затем и советского гражданства (возвращено лишь в августе 1990 года). Ныне гражданин Швейцарии.

Автор нескольких книг. Самая знаменитая из них — долгие годы запрещенные в СССР «Антишахматы (с предисловием В. Буковского).


Рудольф ЗАГАЙНОВ, профессор Я ЖДАЛ ЭТОЙ ВСТРЕЧИ ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

В 1974 году я был психологом Виктора Корчного в финальном матче претендентов с Карповым. С тех пор и до победы Гарри Каспарова жил с клеймом «психолог Корчного», чем втайне и не втайне (что могут подтвердить многочисленные слушатели моих лекций) гордился. Тем не менее десяток лет я был невыездным, и руководители спорткомитетов, как и тренеры отдельных спортсменов и команд, старались не афишировать факт моего участия в совместной работе.

Времена изменились. И вот июнь 1990 года. Испания, город Мурсия, где проходят большой международный турнир по «быстрым» шахматам и ассамблея Ассоциации гроссмейстеров. Здесь-то мы и встретились с Корчным.

После 1974 года информация о спортсмене, с которым я вместе пережил тот трудный матч, поступала только из редких газетных заметок, слухов о написанном в его книгах, сообщений единственного в то время шахматного корреспондента Рошаля об очередных «выходках» Корчного в матчах с чемпионом мира.

Судя по всему, он оставался таким же, каким был всегда,— резким в оценках людей, непримиримым с теми, с кем не нашел общего языка в прошлом, по-прежнему ищущим конфликта, находя в нем источник своего вечного боевого духа, ярко выделяющего его этим качеством из многих других.

Не буду скрывать, я ждал этой встречи и как человек, и как профессионал. Как человек — поскольку всегда любил таких, оголенных в реакции на все окружающее людей. Да, нам было что вспомнить из нашего общения, вспомнить и посмеяться. Как профессионал — в связи с тем, что до сегодняшнего дня не имел ответов на некоторые вопросы, и они, как белые пятна на карте, манили меня своей тайной. Что было в Багио? Почему, сравняв счет, он сразу же проиграл 32-ю партию и матч? И почему таким беспомощным был в Мерано? И что, кстати, случилось в Москве, в том самом 1974 году, когда после двух побед при счете 2:3 вдруг «кончился» тот самый боевой дух и, более того, после возвращения на матч его жены он впервые противился моим попыткам мобилизовать его волю?

...Портье набирает его номер, и я слышу хорошо знакомый голос.

— Виктор Львович? Вас беспокоит человек, с которым вы не виделись шестнадцать лет.

Слышу его смех и затем слова:

— Я понял. Но я принимаю душ. Вы могли бы подождать минут десять?

Двери лифта прямо передо мной. Представляю, как он выйдет сейчас в холл и сразу недоверчиво посмотрит по сторонам, как делал всегда, входя в новое помещение. И лицо его будет готово мгновенно преобразиться, и уже через секунду выражение настороженности трансформируется в ироническую улыбку или в злую гримасу, в зависимости от того, что и кого увидит он перед собой. Но это, я знаю, всегда будет на сто процентов искренне, будет точной копией его сиюминутного состояния, какой-либо лжи или недосказанности нет места в его самовыражении.

...Третий час идет наш разговор, завтра ему играть, и надо бы ограничиться, но он увлечен разговором, получившимся уходом в прошлое, и жаль прерывать горение его монолога, жаль возвращать его в настоящее, в Испанию. И я отказываюсь от этой мысли и снова полностью включаюсь в разговор. Он мгновенно чувствует это изменение во мне и в ответ зажигается с новой силой, повышает голос и усиливает жестикуляцию — артистический тип человека!

— Вот вы говорили, что я могу вернуться. Но как возвращаться, если Карпов как был председателем Фонда мира, так и остался председателем Фонда мира, да еще и стал депутатом! Где она — ваша перестройка, где? Кто эти люди, которые кричат о перестройке?

Пауза затянулась. Корчной смотрел в пол, склонившись вперед, обхватив колени руками. Потом поднял голову и тихо произнес:

А вы действительно думали, что я могу вернуться? Почему?

Потому что у вас было больше болельщиков, чем у других. И друзей.

Корчной снова смотрел в пол и еще тише, словно самому себе, сказал:

— Да, это потому, что я всегда говорил то, что думал. Он снова замолчал, потом резко выпрямился и громко заговорил:

Нет. Это невозможно. Скучают не по месту, а по людям. А люди моего поколения никогда не перестроятся. Так получилось в моей жизни, что я оказался в ссоре со своим поколением. Петросян, Геллер, Таль, Полугаевский — они все предали меня. Все работали с Карповым против меня.

В последнее время Россию посещают те, кто эмигрировал в те же годы, что и вы. Писатели Максимов, Владимов говорили в своих интервью, что они могли бы вернуться, но их никто не зовет. А если бы позвали вас?

Его ответ прозвучал мгновенно:

— Это невозможно!

И снова задумался. Я тихо, боясь спугнуть его думу, спросил:

- Не скучаете по Ленинграду?

- Нет,— к моему удивлению, спокойно ответил он.— Я же сказал, что скучают не по месту, а по людям. Но я не скучаю. Я сказал себе в 1976 году: «Я уезжаю навсегда!» Это очень важно: сказать себе эти слова — «уезжаю навсегда»!