Волков Сергей
Амулет (Потревоженное проклятие)

Сергей ВОЛКОВ

АМУЛЕТ

(ПОТРЕВОЖЕННОЕ ПРОКЛЯТИЕ)

Русский роман в двух частях

Предостережение автора: события, предметы и действующие лица являются плодом воображения, и ничего общего с действительностью не имеют.

Светлой памяти

Анатолия Васильевича Волкова

посвящается...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИСКАТЕЛИ

ПРОЛОГ

... - А ведь мы с вами знакомы! Что же вы молчите, "дядя"?!

Он замер, пораженный, потом вдруг вскинул фонарик, осветил мое лицо и закричал:

- Не-ет! Не может быть! Борода! А-а-а! Нет! Так не бывает!

- Бывает... - спокойно сказал я, продолжая идти к нему. Судаков казался растерянным, жалким, но спустя несколько секунд он опомнился, пригнулся и вдруг резко, без размаха, метнул в меня что-то, сверкнувшее в полете!

Я инстинктивно закрылся левой рукой и меня сильно ударило в запястье! Нож! Узкий, длинный клинок, наподобие того, которым был убит Леднев, торчал из моей руки! Все! Конец! Он наверняка отравлен, а это значит... Это значит, что дни мои сочтены, и уже завтра к вечеру я умру в страшных мучениях из-за этой падали, из-за этого подонка, который убегает сейчас к реке! И только равнодушные звезды, похожие на холодные, злые глаза самой ночи, смотрели на меня, застывшего в нерешительности.

Сейчас Судаков добежит до лодки, и уплывет, а для меня скоро все будет кончено, я даже не успею добраться до людей, так и сгину в этой тайге. Отчаяние, обида и злость в тот момент слились в моем сердце в одно, могучее и яростное чувство, которое вывело меня из оцепенения и заставило действовать.

Я выхватил из кабуры наган, вскинул руку и трижды, даже особо не целясь, выстрелил по убегающей фигуре человека!

Он словно запнулся, упал, попытался встать, вдруг резко перевернулся на спину, захрипел, дернулся - и затих. Кончено...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Незванный гость лучше званного...

(почти поговорка)

Суббота! Перефразируя классика - ну какой же русский не любит субботу! Первый, и замечу, лучший из двух законных выходных, день-расслабуха, день-спальня, когда можно всласть побездельничать после тяжелой трудовой недели (тут я малость загнул - завтра месяц, как я перестал ходить протирать штаны в свой всеми забытый проектный институт, пополнив ряды всемирной армии безработных). Но, черт возьми, все равно до ужаса приятно, что сегодня - суббота, и совесть не будет грызть за вынужденное безделье. Рефлекс, будящий меня каждый день в семь тридцать пять утра, как собаку Павлова, в субботу можно послать подальше и размякнув, словно тесто, растечься по чудесным, удобным тайничкам постели, мягко проваливаясь в дрему... Все проблемы побоку, все плохое - потом... Суббота - это нирвана, тишина и покой...

Звонок задребезжал примерно в семь сорок. Естественно, я успел сладко уснуть и даже увидел какой-то сон. Звонили в дверь, требовательно и нагло. Длинные звонки перемежались короткими, как точки - тире в азбуке Морзе.

"Шиш вам всем! Меня нет дома!" - подумал я и залез под одеяло с головой. Ну нет дома человека! Что непонятного? Все свободны! Пока!

Однако звонивший в дверь был редкостной сволочью. Во-первых, он не ушел, как сделал бы любой нормальный человек, которому не открыли дверь в течении пяти минут, а во-вторых, сменил тактику: вместо азбуки Морзе начал вызванивать спартаковские гимны, перешедшие в сплошной "з-з-з-з!".

От субботней утренней умиротворенности у меня ни осталось и следа. Убью! Встану и задушу, кто бы это ни был! Я вскочил и, как был, в трусах, зашлепал по холодному линолеуму к двери.

- Кто там?! - голос мой спросоня походил на рык голодного крокодила.

- С-свои! От-ткрывай, з-засоня! Ес-сть п-полпинты ш-шнапса и тушенка! - раздалось за дверью.

- Чего... шнапса? - сбитый с толку, я переступил босыми ногами на холодном полу, и тупо уставился на коричневую дерматиновую обивку двери.

- Б-бутылка в-водки, д-дурак! Откроешь т-ты или н-нет? - за дверью явно нервничали.

"Алкаш какой-то!", - подумал я, поворачивая вертлюжок замка и заготовив пару приличествующих случаю ругательств. Моему не проснувшемуся взору предстало совершенно неописуемое существо в грязной куртке цвета хаки, волосатое и улыбающиеся. В руке существо держало авоську, в которой хрустально светилась "поллитра" и консервные банки.

- Ты кто? - спросил я, пытаясь углядеть в раннем госте хоть что-то знакомое.

- Эт-то же я, Ник-коленька! Здорово, С-степаныч! - беспардонный визитер шагнул ко мне, протянув руку и продолжая улыбаться. Не назвался, я бы и не узнал! Николенька! Мой одноклассник, украшение 10"Б", балагур и девчачий любимец! Едрить твою мать! Бог мой, кого я вижу! Последнюю фразу я произнес вслух, расплываясь в улыбке.

- Д-давно бы т-так! А т-то - кто д-да кто! П-привет, с-старина! Николенька обнял меня и от его куртки повеяло костром и вокзалом - ветер дальних странствий овевал эту заслуженную штормовку!

Пока он разувался, что-то бубня себе под нос, я, одеваясь в комнате, через неприкрытую дверь исподволь разглядывал своего старого знакомого.

Был Николенька тощ, худ и высок, так что любая одежда моталась на нем, как на вешалке. Длинная кадыкастая шея здорово походила на гусиную, его так и дразнили в младших классах - Гусь, Гусак. Мы не виделись лет семь... За это время Николенька ещё больше похудел, просто высох, и худобой в сочетании с густым загаром напоминал древнюю мумию, таинственную свидетельницу прошлого. Но всякое сходство с исторической реликвией заканчивалось, как только Николенька открывал рот. Сказать, что мой одноклассник был болтлив - значит ничего не сказать. Николенька просто извергал слова, водопады слов, Ниагары фраз и ручьи междометий. Причем, возьмись он рассказывать "Курочку Рябу", до конца сказки вы добрались бы только к утру - Николенька с детства жутко заикался. Еще он славился нахальством, щенячьей какой-то смелостью и страстью ко всяким тайнам, кладам, могилам и подземельям. Помню, мой друг даже посещал кружок юных археологов при Дворце Пионеров и ездил в Москву на всесоюзную олимпиаду. Эх, когда это было!..

Он действительно мало изменился - после душа, побритый и причесанный, Николенька выглядел лет на восемнадцать-двадцать, этаким нескладным подростком, действительно - гусенок гусенком! От Николинькиной водки с утра пораньше я отказался - сработал внутренний контроль, если шампанское по утрам пьют аристократы или дегенераты, то водку - только дегенераты... Зато две банки курганской тушенки, тут же разогретые на сковородке и залитые тремя яйцами, пришлись весьма кстати - кроме этих даров "синей птицы удачи" - курицы, съестное в моем обшарпанном жилище отсутствовало, как понятие.

Во время завтрака Николенька с нескрываемой иронией разглядывал мое однокомнатное малогабаритное обиталище, после развода и дележа имущества больше всего походившее на келью отшельника, склонного к выпиванию алкоголесодержащих напитков. У меня не было даже телевизора! Катерина вывезла все, вплоть до вилок-ложек, а по поводу квартиру сказал: "Эту халупу в виде гуманитарной помощи дарю! А то пойдешь в вокзальные бомжи, с тебя станется, неудачник!".

О том, что квартира в конце восьмидесятых благодаря материальной помощи моих родственников была куплена мною же по кооперативной цене и являлась на сегодняшний день единственной более-менее дорогостоящей собственностью, принадлежащей мне, моя элитная супружница благополучно "забыла".

Сосед по площадке, Витька, который делил всех женщин на две категории - "бабы", и "бабы-дуры", относил Катерину ко второй, и я где-то был с ним согласен...

Тушенка с яичницей кончилась подозрительно быстро. Я думаю, мой ранний гость последний раз ел неделю назад. Насытившееся лицо Николеньки залоснилось, глазки стали масляными, и вся его внутрисодержащаяся ирония вылилась наружу в виде ехидных вопросиков, на которые он был мастер, и которыми, помниться, доводил учителей до нервных припадков.

- А что, с-с-тарик... - ласково вопрошал сытый Николенька, развалясь в единственном в квартире кресле: - ...Т-ты записался в кришнаиты? Т-твоя роскошная фатера п-похожа на убежище их в-великого Г-гуру !

- А ты что, там бывал? - лениво поинтересовался я, разливая чай.

- Я, с-старик, м-много где б-бывал! П-потом расскажу...

Правду сказать, легкая болтовня Николеньки радовала меня, как младенца погремушка - последний месяц, разведясь с Катериной и боросив бесцельно ходить на работу, где все равно уже год как ничего не платили, я совсем скис, два раза срывался в запойный штопор, обрюзг, плюнул на чистоту в жилище и начал поглядывать вниз с балкона с интересом человека, вдруг узнавшего, что у него спид.