Наталия Борисовна Касторф

Антидюймовочка и её папы


1.


"Дюймовочка-Дерьмовочка", "Гадина-Змеёныш", "Профессорская дочка" – вы не поверите, но это всё одна и та же цаца.

Профессорский отпрыск не обязательно мальчик. А поздний ребёнок, самый любимый, самый блондинистый, самый пушистый и зацелованный, это как раз таки я, Дюймовочка! Уау!!

Кто слил профессору и его жене мою слащавую кликуху из прошлой жизни? Они, мне её быстренько назад пришлёпали. Когда я в их лажовенькой семейке родилась, мне имечко официальное, конечно, дали – что-то вроде "Лоредана" или "Гортензия". У профессоров всё с вывертом. Честно говоря, я это имечко уже не помню, и профессор с женой его тут же забыли, стали "крошечкой" меня звать. Потом перешли на "Дюймовочку".

А в школе ребята сразу сказали: "Дерьмовочка" круче!

"Дерьмовочка" – супермилашка со знаком минус.

Минус, плюс – какая разница? Я в этой жизни собираюсь гадить не меньше, чем во всех предыдущих. Но сначала надо имидж идиотки закрепить, а лучше – идиота мальчукового фасона. С идиота, да ещё и с мальчика, спрос нулевой. Практически.

Когда мой братец Дима (кстати, даун от рождения) подрос, я стала пользоваться его имиджем. Даун лучше, чем просто придурок. С дауна что возьмёшь? В профессорских семьях дауны через раз рождаются – на детях гениев природа отдыхает.

Дождавшись, когда на Димочке природа отдохнула и неоднократно, когда ему бабахнуло двенадцать лет, и он уже смог самостоятельно пойти сфотографироваться, я на его карточку Ай-Ди глаз накинула.

Но одной фальшивой ксивы было мало. Надо было выждать, когда Димулька к папе на работу начнёт шастать, высекать слезу из сердобольных лаборантов.

Когда Димульку-дауна в лаборатории уже таки запомнили (а главное – на проходной!), я как-то вечером схватила его карточку с портретиком и – вперёд, через весь город, на окраину и даже дальше…

У меня не было другого выхода. Мне в папашину секретную лабораторию надо было срочно смотаться, кое-что спереть. И совестью терзаться я не собиралась.

Профессор это "кое-что" схомячил ещё раньше у моего настоящего отца.

Профессор – мой очередной биологический родитель. Сколько у меня их было – полная чума. А основной мой папа в раю без отпуска ишачит Змеем-Кладовщиком. Не путать с Искусителем! Искуситель в подчинении у моего папаши.

В раю вообще полно змей. Откуда в раю змеи, спрашивается? Либо рай не настоящий, либо змеи липовые.

Мой настоящий папа не сволочь, не то, что профессор. Тот всё сына родного хочет куда-нибудь сплавить, якобы, на лечение.

Диме-дауну с меня тоже была польза не абыкакая. Если бы не я, ему бы даже восемь не бабахнуло, не то, что двенадцать. Его в дебильный интернат запихнуть хотели.

Я к тому времени уже полмесяца как родилась, и жена профессора стала мужа уговаривать избавиться от бракованого ребёночка. Ну, чтобы лишний раз никто не видел, как на ихних детях природа отдыхает, чтобы про выверты профессорские подольше не догадывались.

Словом, когда они Димульке соску в рот засунули (в его-то пять годков!), когда шапочку дебильную на глаза надвинули (чтобы подебильней выглядел), я такую рожу в колясочке скрючила, что они оба замерли, как парковые манекены, стали переглядываться, с Димочкой единокровным меня сравнивать.

– Неужели же это заразно?! Неужели девочка заразилась?! Так у нас в семье теперь два дауна?!

Профессор от злобы чуть монитору фэйс не расквасил.

– Дураки мы! Надо было его ещё раньше сдать в интернат, пока он младшенькую заразить не успел!

Потом сели, отдохнули и вот к какому выводу пришли: обе кровиночки одинаковенькие, обе вроде как дауны, поэтому, чтобы совсем бездетными не остаться, решили нас обоих в семье оставить. От греха. У профессоров недетородность позорней вывертов считается. Не без фальшивых вздохов, правда, дело обошлось.



2.


Скрюченную рожу я назад менять не собиралась, меня и дауновская устраивала.

Замуж мне всё равно не идти. Накой? Я замужем была неоднократно, не понравилось.

В последний раз, в предыдущей жизни, эльфы-придурки достали. Их было несколько, а не один. Сначала они ревность насчёт меня проявляли. Они же не знали, с кем связывались! Потом их тактика сменилась. Это когда уже в рай прибыли. Они в раю новички, а я им дедовщинку организовала. Потому как я там давно местная.

Когда мы в рай всей шоблой закатились… Нет, не так. Когда пятнадцать эльфов, бякая крылышками и матерясь от натуги (я им сразу сказала, что один меня не потянет!), короче, когда они все вместе запёрли-таки меня на ближайшее к раю облако, я стала срочно мозговать, как бы это от них избавиться. Чтобы уж наверняка, чтобы больше никогда не искали.

Мозговать пришлось под потасовочные вопли: "Моя невеста!" "Нет, моя!", "Я её первый на цветке заметил, когда она там вместе с пчёлками какала!.." Короче: "Моя-моя-моя!" На большее извилин не хватило.

Пока они выли, как мартовские гоблины, я смотрю: в райских кущах стоит мой самый любимый гэджет, ещё никем не спёртый, банановым листом прикрытый. Хотя и допотопная, но очень полезная водная линза от сталинского телевизора КВН, с увеличением в два с половиной раза.

Когда райский хор построился и приветливо запел: "Велича-а-аем!", я зашла за линзу и так увеличилась, что эльфы с перепугу грохнулись вповалку, прямо друг на дружку, и стали драться. Снова долго и нудно дрались, опять из-за меня, но уже с обратным умыслом. Тут они орали следующее: "Нафига мне такая жирафа!", "А ещё Дюймовочка называется!", "Под суд её отдать!", "Под Страшный суд!"..

Пока дебильчики развлекались, я исчезла в райских кущах, пошла папеньку искать.

Мой настоящий папа не просто Кладовщик. Он непосредственный начальник Змея-Искусителя.

Искуситель не только Еву с Адамом из рая вытурил, но и многих других извращенцев.

За воровство, обжорство и сексуальную распущенность.

Искуситель без начальницкой команды никогда ничего не делает, почти никогда. В раю своя иерархия. Папа запретил ему разбазаривать райское имущество – он и не разбазаривает. По крайней мере, даром – никому и ничего, ничего и никому.

Взяточник ещё тот, жаднее моего папаши. Одно и то же яблоко нескольким парам суёт. Фишечку придумал, чисто для отвода глаз: "Возьмите яблочко, пока никто не видит! Клетчатка хорошо целлюлит разглаживает!" При чём тут это? В залах Рубенса полно целлюлита, за деньги приходят смотреть.

В раю столько нужных вещичек можно накрысить, рук не хватает, карманы лопаются, глаза разбегаются! Можно не только фруктами взять – новейшими достижениями нечеловеческого интеллекта можно безвозмездно отовариться.

Искусителю моим папашей велено все глазки воровские в одну кучу собирать, на уценённых яблоках фокусировать. Как кто сворует яблочко, даже ещё толком надкусить не успеет, так сразу Искуситель его хвать – и вон из рая.

А Змей-Дискжокей, сидящий за кустом под роялем, врубает самый позорный рэп и орёт невыносимо:

– В муках детей своих рожать будете!!!

Текст ни разу не поменялся. Хотя нет, один великий нобелевский лареат поимел-таки от Дискжокея эксклюзив. Он, как и многие другие, не выдержав смертельной райской скуки, сам из рая обратно на волю попросился.

Сначала у нобельца было всё хорошо. Другие покойнички на тот свет ничего с собой не тащат, а ему разрешили нобелевку взять – в виде исключения. Но он не заценил поблажку, развонялся.



3.


Рай моего папы ничего общего с Вечной Жизнью не имеет. Очередная проверка на вонючесть, перевалочный портал. Если до него жить невозможно, то в нём уже таки намаешься по полной. Засахарят тебя там, заванилят, засиропят, замусюсюкают, заколыбасят.

Если всё это выдерживать лет пятьсот, то продвинешься дальше – туда, куда все райские мечтают пролезть, отдельной самоуправляемой тарелкой полететь.

– Пятьсот лет! Надо же! – вздыхал над карамельно-мятно-безалкогольным пуншем райский пленник. – Адам не захотел терпеть, так почему я должен?!

Короче, нобелевец сник и завонял. Он, наконец, врубился, что до рая было жить гораздо легче, во всех смыслах. А тут – ни лаборанточек, ни сауны в подвале института, ни денатурата в колбочках, ни пива "Стэлла Артуя". Короче… Ужас!

– До тарелкодрома далеко, – рассуждал посахарённый узник рая, – никакой премии на такси не хватит. Да и тарелок может не хватить, вдруг зря поеду…

Тут нобелевский ошибался. Из имеющихся на тарелкодроме семи посудин активно вылетали в Вечность только две. Отстальные пять хронически простаивали. Из-за таких, как он.

Змею-Искусителю от него большой прибыток был. Он нобелевскому страдальцу (тайком от папы!) рюмку за кустами наливал, где рояль. Он не боялся ничего и никого, никого и ничего, кроме недостатка денег. Но никакая премия не бесконечна, пусть даже нобелевская.