З. Шедогуб
А рядом рыдало море


С раннего утра к причалу то и дело подходили катера и уставшие санитары вели и несли раненых к правлению рыбколхоза «Азов», где разместился недавно госпиталь. Там, в бывшей приёмной, их, стонущих, бредящих, умирающих, оставляли, чтобы по очереди отправить в операционную, где с утра колдовали Он и Она.

Она, медсестра Нина, ласково названная ранеными Негритёнком за пышную чёрную шапку волос, завитых так мелко, что их не брала ни одна расчёска. Из-под кудрей блестели любопытные сорочьи глазки, обведённые приподнятыми кверху короткими ресничками.

Казалось, девушка застыла у операционного стола: от долгого стояния у неё затекли ноги, боль сковала мышцы спины, от приторного запаха крови и лекарств кружилась голова, и она постоянно кусала нижнюю губу, чтобы не упасть в обморок.

Нина работала с хирургом уже несколько месяцев, без слов угадывала все его желания и, несмотря на усталость, старалась точно и ловко подавать инструменты. Иногда ей казалось, что Он и Она — одно целое: у них одна душа, одни мысли.

— Бедный Виктор! — думала Нина, ласково глядя на хирурга. — Я только помогаю ему, и мне дурно, а он режет, пилит, ампутирует… Такое не пожелаешь и врагу…

Нина видела посеревшее от усталости лицо, обведённые синью голубые глаза, нахмуренные белёсые брови и, желая хоть как-то помочь ему, поднесла к его лицу марлевую салфетку и заботливо промокнула пот. Врач взглядом поблагодарил её и по-детски пожаловался:

— Не могу больше… Руки дрожат… Вот подремонтирую солдатика — и пятиминутный перекур, — сказал он, вытягивая из искарёженного бедра очередной осколок. Начинили хлопца металлом… Ненавижу их, гадов… Может, где-то вот так же умирает мой брат, а я ему не могу помочь, — с горечью произнёс хирург.

Виктор вспомнил родную станицу, упирающийся в ерик ореховый сад, смеющегося отца, купающего коня в речке, себя и брата, пытающихся вскарабкаться на скользкую спину Орлика, чтобы прыгнуть с него солдатиком, и иссохшую от болезней мать, мечущуюся с хворостиной на берегу и истошно кричащую. Как давно это было! Он и не знал тогда, что будет вспоминать свое голодное детство как самое счастливое…

- Витя! Самолеты летят! — с тревогой произнесла Нина, услышав нарастающий гул бомбардировщиков.

— Скальпель! — резко бросил хирург.

- Сейчас бомбить будут! — крикнула девушка.

- Не брошу же я солдата на столе, — пытаясь зажать кровоточащий

сосуд, громко сказал Виктор, — а ты спасайся, родная…

Но Нина уже его не слышала: над головой протяжно выло и свистело, и она, сжавшись от страха, свалилась на пол и, прикрывая голову руками, подумала:

— Вот трусиха…

Это были последние её мысли, потому что больше девушка ничего не помнила: её уносило куда-то вверх, в холодную голубую бездну, и остановить этот полёт она уже не могла.

Когда бомбардировщики улетели, откуда-то из укрытий повылазили те, кому судьба вновь подарила жизнь. Сначала люди растерянно смотрели на развалины, потом, очнувшись и вытирая грязными пальцами вспотевшие от горя глаза, заматерились, послали Гитлера подальше и начали руками разгребать землю. Санитар, пыхтя и сплёвывая песок, вытащил из-под обломков хирурга.

- Куда вы ранены? — хотел было спросить он у врача, но не успел:

вместо ног увидел кровавое месиво, кровь еще текла из ран, обильно смачивая песок, и он темнел и оседал на глазах. Солдат поволок Виктора к морю, обмыл налипший на тело раненого песок, наложил на конечности жгуты, забинтовал раны.

- Потерпите, — шептал он. — Скоро придёт катер, отвезут вас в другой госпиталь, там вылечат, только не умирайте…

Виктор чуть-чуть пошевелил губами, вероятно, он кого-то звал. А рядом рокотало, шумело, рыдало море; волны убегали куда-то вдаль, туда, где не было войн, где не убивали людей, где люди рождались для радости и счастья…