Яна Гецеу
Анна и шут
Средневековая сказка о странной любви

— Эй, глухие ли вы? Мы и хотели знать лишь, дома ли госпожа Готтен! — неожиданно громко раздался хриплый голос за высокими окнами замка.

— Пошел прочь, оборванец! Станем мы ради тебя госпожу беспокоить!

— А я не с пустыми руками, и не без дела! У меня подарок для нее!

— Да ты, мужик, видно, не понимаешь! Вот я тебя сейчас одарю! — радостно–злобно захохотал стражник, и вслед за тем раздался крик боли.

— Эй, что там, Томас? — Анна, заинтересовавшись, наконец высунулась в окно. На ярко залитом полуденным солнцем широком дворе рослый страж держал за шиворот оборванного мужика, рядом подскуливала его толстая баба в грубом сером платье. За ее юбку испуганно прятался лохматый ребенок. Все взгляды были обращены на Анну.

— Да вот, госпожа графиня, бродяги какие–то утверждают, что у них есть что–то интересное для вас, мол, вы будете рады!

— Да? Интересно, и что же это? Отпусти их, Томас! Подойди сюда, мужик! — и свесилась в окно, ничуть не стесняясь богатой ночной сорочки и неприбранных волос — чего своих же крестьян стесняться! Мужик робко приблизился к окну, и встал, задрав голову и теребя шапку в руках. Анна с отвращением заметила его грязные, нечесаные лохмы и гадкие пятна на одежде.

— Говори же! А то ты уже все равно имел наглость разбудить меня! — и внушительно нахмурила брови.

— Госпожа… — нерешительно помявшись начал мужик. Посмотрел по сторонам, и вдруг решился:

— Госпожа пресветлая графиня! Я ваш крестьянин, Симон Вертушка, из деревни за озером…

— Короче! — перебила его графиня, и нахмурилась еще сильнее: — Говори прямо, чего ты хочешь, не тяни!

— Да–да, вы уж простите, по глупости ведь я… — заторопился испуганный мужик, окончательно растеряв первоначальную наглость.

— Помилуйте, добрая госпожа! — выпрыгнула вперед его дородная баба, волоча за собой грязного мальчишку — Пропадаем ведь!

— Уйди, дура! — замахнулся на нее муж с перекошенным лицом.

— Нет, пусть говорит! — повелела Анна, неожиданно обнаружив, что мальчишка — не ребенок вовсе, а просто карлик. Он молча уставился на Анну, щуря против солнца большие печальные глаза, и поклонился, забавно приложив ко впалой груди маленькие ручки. Оба — и госпожа, и карлик изучали друг–друга с одинаковым любопытством, в то время как баба слезно заливалась, скрипя и подскуливая:

— Помилуйте, добрая госпожа! Единственная ведь радость у нас была, кормилица наша, доченька Кристина! За долги забрали ее в крепость к вам, виноваты мы, ой, виноваты, сжальтесь над стариками! — и приторно всхлипнула, ожидая реакции госпожи.

— Ну, и чего ты хочешь–то? — Анна не отрывала глаз от забавного человечка.

— Отпустили бы вы ее… — тихо проговорил тот, искоса поглядев на бабу. Та злобно шикнула, и снова завыла: — Добрая госпожа, выкупить бы… вот… нам–то! — и вдруг замолчала, сделав какое–то жабье лицо. Тут вперед выскочил мужик, не забыв дать основательного тычка бабе в бок: — У-у, дура! — и, состряпав кислую рожу, заскулил: — Сын вот наш, от него пользы нам никакой, мелкий он, да умный зато — и чего только не разумеет! Святой отец наш всякому его воспитал! Вы бы посмотрели, он и вертеться по–всякому может! — и суетливо подтолкнул карлика вперед. Тот вдруг как–то сразу опрокинувшись, встал на руки, и описал круг вокруг родителей. Похлопал ногой об ногу, и так, стоя вниз головой, принялся рассуждать о величии и красоте христианской католической церкви. Маленькое личико его залилось краской, но он все стоял и стоял в неудобном своем положении, и продолжал говорить. Анне жаль стало малыша, она повелительно махнула рукой.

— Девку отпустить, карлика ко мне! — бросила она слуге, и повернулась, ожидая своего странного выкупа. Он не замедлил явиться, сопровождаемый слугой. Вошел, семеня коротенькими ножками, и остановился, почтительно опустив лохматую голову.

— Вот какие у меня крестьяне есть — воскликнула Анна, с любопытством обходя новую игрушку. Нетерпеливо махнула рукой, и слуга удалился. Потом, спохватившись, выглянула в коридор и крикнула:

— Пусть придут Готлиб — Ян и Мария — Францина! — «Хорошая забава для детей!», подумала она при этом.

— Как тебя зовут, подданный? — спросила она, опускаясь в высокое кресло.

— Кристиан Вайнеберг Вертушка Енот, Ваше сиятельство! — ответил карлик, отважно глядя в глаза госпоже.

— Ты что, дворянин? — засмеялась Анна, — имя–то какое длинное!

— Позвольте объяснить, — устало вздохнул коротышка: — Кристиан — имя, данное мне при крещении добрейшим падре нашим, воспитателем моим… — но он не успел договорить, в этот момент в комнату матери бесцеремонно влетели двое подростков — хорошенькая светловолосая девочка лет 13, и темненький худой и нескладный мальчик, на год старше. Девочка остановилась, изумленно распахнув небесные глаза и прижав пальчики к пухлым губам. Мальчик же немедля рассмеялся довольно злым смехом:

— Ого, да это еще почище африканской обезьянки, что привозили купцы нам два года назад!

— Ах, какой он хорошенький! Какой миленький! — воскликнула девочка радостно, и захлопала в ладоши:

— Мама, эта новая игрушка — нам?

Анна кивнула, улыбаясь, а малыш картинно отставив одну руку и приложив другую к груди, поклонился юным господам. Чуткая от природы Анна в этот момент уловила какую–то особую тоску обреченности в его больших ореховых глазах, будто тихо сказавших: «Ну вот, я и попался!»

— Кристиан Вайнеберг Вертушка Енот, Ваши сиятельства! — представился он снова своим необычным, мелодичным голосом.

— Ну и имечко! — прыснул со смеху мальчик.

— Готлиб — Ян! — укоризненно одернула его мать: — То, что перед тобой слуга, не дает тебе права быть жестоким! Не тому учит нас христианская мораль!

На это малыш коротко глянул на нее с благодарностью. Сын же обиженно надулся. «Он будет обижать уродца», — пронеслась у Анны мысль, и она покачала головой. Она вовсе не хотела воспитать сына жестоким.

— Продолжай! — кивнула она карлику.

— Кристианом окрещен я при рождении, Вайнеберг- истинная фамилия моего доброго отца, но за некоторую страсть к излишку слов прозван он Вертушкой, что и идет за единственно верную фамилию среди людей. Енот же — я сам, так как имею исключительное счастье пользоваться особым расположением животных сиих, а равно как и всех прочих живых существ, но именно Енотом прозван я из–за истории одной, произошедшей в раннем детстве с вашим презренным слугой. Коль пожелает добрейшая госпожа графиня…

— Да–да, рассказывай! — кивнула завороженная плавным потоком его мягкой речи Анна.

— Едва научившись ходить, оказался я на покосе с добрыми моими родителями. Оставаться под кустом, невзирая на запрет, тяготило меня, и я на слабых ножках забрел в начинавшийся тут же лес. Сам я не помню столь подробно, как хотелось бы, дабы донести до Ваших сиятельств всего богатства красок происшествия, но говорили мне, что когда хватились меня, и разыскали в лесу, сидел я под деревцем, и играл с енотом, довольно упитанным, и таких для меня размеров, как взрослому человеку медведь. И животное это, известное остротой зубов и когтей не сделало меня легкой добычей, а напротив, баюкало и ласкало, и я смеялся так счастливо, как должно быть, никогда более… — грустно вздохнул карлик, и огляделся. Девочка восхищенно засмеялась, мальчик дерзко фыркнул, не решившись, однако, при матери снова унизить ущербное создание. Анна же, заметив усталый жест карлика, велела ему сесть на пол.

— Ну что ж, дети, пора обедать! — позвонила в колокольчик, призывая служанку одеть ее к столу.

За обедом дети не переставая вертелись и баловались, пользуясь добродушным настроением матери. Нового шута Анна то ли из жалости, то ли для забавы посадила за один стол с собой, при этом велев подложить две подушки на высокий стул и подставить скамеечку — иначе б низенькому человечку не справиться. Она следила за неловкими, стесненными движениями ущербного создания, и ей все больше становилось стыдно — зачем она затеяла это издевательство? Но не могла же она показать этого детям, и тем более злым на язык слугам! И скрепясь, продолжала обед. Закончив, подозвала старого слугу Иоганна, и велела ему всюду шута сопровождать и помогать тому в бытовых делах, но не мешать бедняге, если тот попросит.

Анна вышла в цветущий летний сад, сопровождаемая беспокойными детьми, новым шутом и любимой собакой Локи. Это был огромный сильный дог в расцвете лет, и по началу Анна испугалась за шута, но тот топал рядом с пятнистым чудовищем, уже умытый и причесанный, и ничуть не смущался подобного соседства. Анна удивилась, как добродушно отнесся пес к её забавному слуге — обычно он был грозен с новыми людьми. А тут вдруг приветливо завилял хвостом, обнюхал человечка и лизнул в лицо, закрыв своим мокрым языком почти все его.