Арбатская повесть

Изображение к книге Арбатская повесть
Изображение к книге Арбатская повесть

Глава первая
ТЕНИ СТАРОГО АРБАТА

7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя взорвался и затонул линейный корабль «Императрица Мария». Причина катастрофы осталась неизвестной.

Черноморский флот. Исторический очерк. М., Воениздат, 1967.
Изображение к книге Арбатская повесть

1. ИЩУ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛ

Я искал человека, который никогда не существовал.

И тем не менее мне его во что бы то ни стало нужно было найти.

Лицо нереальное, он все же имел фамилию. И даже приблизительно точный адрес: старый Арбат.

Во всяком случае, его там видели…

Что я знал о нем?

Фамилия — Никитский.

Нынешний род занятий — неизвестен.

В прошлом — белогвардеец. Служил на линейном корабле «Императрица Мария».

Вот почти все, что о нем было известно. За исключением некоторых деталей и обстоятельств, зафиксированных писателем Анатолием Рыбаковым в его известной повести «Кортик».


В те теперь уже далекие годы я, наверное, и сам не смог бы толком объяснить, почему среди бесконечных важных и главных занятий, которые выпадают на долю каждого человека, живущего в реальной жизни, где бы я ни был, куда бы ни ехал, какие бы книги ни читал, — все время думал о тайне «Императрицы Марии».

Масло в огонь подлила появившаяся в 1948 году повесть Анатолия Рыбакова «Кортик». Образы ее, судьба ее героев — Полевого и Никитского — еще больше разжигали желание «проявить» тайну. Много раз перечитывались страницы повести, посвященные этой все более захватывавшей меня истории:

«…И еще Полевой рассказывал о линкоре «Императрица Мария», на котором он плавал во время мировой войны. Это был огромный корабль, самый мощный броненосец Черноморского флота. Спущенный на воду в июне пятнадцатого года, он в октябре шестнадцатого взорвался на севастопольском рейде, в полумиле от берега.

— Темная история, — говорил Полевой. — Не на мине взорвался и не от торпеды, а сам по себе. Первым грохнул пороховой погреб первой башни, а там тысячи три пудов пороха было. Ну, и пошло… Через час корабль уже был под водой. Из всей команды меньше половины спаслось, да и те погоревшие и искалеченные.

— Кто же его взорвал? — спрашивал Миша.

Полевой говорил, пожимая широкими плечами:

— Разбирались в этом деле много, да все без толку, а тут революция… С царских адмиралов спросить нужно».

Коротко повествовалось в книге и о гибели «Марии»:

«Так вот. Никитский, — рассказывал Полевой, — служил там же, на линкоре, мичманом. Негодяй был, конечно, первой статьи, но это к делу не относится. Перед тем как тому взрыву произойти… минуты так за три, Никитский застрелил одного офицера. Я один это видел. Больше никто. Офицер этот только к нам прибыл, я и фамилии его не знаю… Я как раз находился возле его каюты. Зачем находился, про это долго рассказывать — у меня с Никитским свои счеты были. Стою, значит, возле каюты, слышу — спорят. Никитский того офицера Владимиром называет… Вдруг бац — выстрел!.. Я — в каюту. Офицер на полу лежит, а Никитский кортик этот самый из чемодана вытаскивает. Увидел меня — выстрелил… Мимо. Он — за кортик. Сцепились мы. Вдруг — трах! — взрыв, за ним другой, и пошло… Очнулся я на палубе. Кругом — дымище, грохот, все рушится, а в руках держу кортик. Ножны, значит, у Никитского остались. И сам он пропал».

История кортика сама по себе могла увлечь любое воображение. Но она волновала меня не сама по себе. Что же все-таки произошло на «Марии»? Об этом повесть молчала.

Не хотелось примириться с мыслью, что тайна корабля навсегда ушла вместе с ним под воду. Ведь люди раскапывали истории и подревнее. Многие годы, скажем, бельгийский профессиональный водолаз Роберт Стени собирал данные о кораблекрушениях и выискивал в архивах Европы сведения из самых противоречивых отчетов о Великой Армаде, мечтая найти ее корабли. Ему удалось установить, что в 1588 году трехмачтовая галера из Великой Армады «Гирона» разбилась о скалы и затонула в маленькой бухте возле Гианте Козуэй, называемой и сегодня Портом испанцев. И через четыре столетия Стени нашел останки галеры: бронзовые пушки, золотые цепи и слитки, украшения, утварь, реалы, эскудо, дукаты, медные пряжки. Даже крест рыцаря Мальтийского ордена, возможно принадлежавший капитану «Гироны» Фабрицио Спиноле, который был членом этого ордена. Да мало ли и других удивительных находок принесло наше время!

Линкор — не средневековая галера, рассуждал я тогда. И погиб он не четыре столетия назад, а немногим более полувека. Следы катастрофы должны были отыскаться. И я искал их, расспрашивая немногих оставшихся в живых очевидцев, роясь в архивах, изучая противоречивые свидетельства пожелтевших от времени газет. Но пока лишь прояснилась в подробностях картина самой катастрофы. Причины же ее упорно прятались в тени, словно кто-то заинтересованно оберегал их от людского внимания.

В жизни удивительно переплетаются встречи, находки, ассоциации и простое человеческое любопытство. Во всяком случае, мой первый интерес к таинственной судьбе «Императрицы Марии», неожиданно для меня самого, стал серьезным поиском. Но как искать? Куда направить внимание? Где лежат хотя бы крупицы документальной правды об «Императрице Марии»? Как воссоздать общую картину случившегося?..


И вот однажды я отправился к Анатолию Наумовичу Рыбакову, автору повести «Кортик». После того как хозяин квартиры показал мне старинные картины, редкие книги, целый шкаф только с различными изданиями «Кортика» — 182 издания на 37 языках, я начал его расспрашивать. И о судьбе его книги, и о судьбе «Марии».

— «Кортик», — рассказывал Рыбаков, — вначале рождался как бы из новелл о детстве, которое я провел на Арбате. В том самом доме, где находится сейчас кинотеатр «Знание». Когда-то здесь и находился описанный в книге кинотеатр «Арс»…

— А «Императрица Мария»? Вся история с кортиком? — подбрасывал я вопросы.

— В «Кортике» много прототипичного, реального. Ревск в действительности город Щорс на Украине, куда мы с матерью поехали в голодный 1921 год…

— А матрос Полевой?

— Это вполне реальный человек. Я познакомился с ним в городе Щорсе. Полевой действительно подарил мне кортик. Но со взрывом «Марии» он связан не был. Это — сюжетный ход. Как я уже говорил, сначала повесть распадалась на цепь самостоятельных новелл, объединенных едиными действующими лицами. «Сквозной» сюжет прослеживался довольно вяло. И вот тогда, работая в Ленинской библиотеке над книгами по истории оружия, армии и флота, я и натолкнулся на таинственную, не разгаданную историками тайну взрыва на «Императрице Марии». «Эврика! — сказал я себе. — Это то, что нужно». Все сразу стало на свои места. Сюжет «заработал».

Конечно, утверждать определенно, что взрыв на «Марии» — результат диверсии, я не мог: окончательных данных в пользу этой версии еще не было найдено. Но логика всех материалов, документов, сопоставлений, прямых и косвенных доказательств укрепляла меня в этом мнении. Короче — я был «за диверсию».

— А как сложился образ Полевого, революционного моряка с «Марии»? — Меня, как стрелку магнитного компаса, клонило к одному румбу — к истории, пусть не прямой, опосредствованной, но все же связанной с катастрофой линейного корабля.

— История Полевого тоже пришла из жизни. Познакомился я с ним в эшелоне, когда ехали с матерью на Украину. В город — родину легендарного Щорса. Мне тогда было восемь лет. Полевой добирался к фронту. Расставаясь, он подарил мне кортик.

Для меня в те годы, да и теперь, матросы были символом революции. Встреча с Полевым, который рассказал мне великое множество морских и героических историй, стала большим и существенным фактом моей жизни.

К «Императрице Марии» Полевой прямого отношения не имел. Но рассказывал о ней с множеством подробностей, известных ему от друзей и сослуживцев по Черноморскому флоту…

Собственно, ничего нового об «Императрице Марии» Рыбаков мне не сообщил. Но я не жалел о встрече: узнать историю издания одной из твоих любимых книг — это стоит много!

2. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТАЙНАХ, «ПРОПИСАННЫХ» ТАМ, ГДЕ ИХ МЕНЬШЕ ВСЕГО ОЖИДАЕШЬ ВСТРЕТИТЬ

Удивителен Арбат в любое время суток. Но особенно прекрасен он ранними весенними рассветами. Когда окутаны дома синеватой дымкой, солнце высекает слепящие искры на окнах высоких мансард, свет и тень — как старые гравюры, с размытыми очертаниями кованых фонарей и решеток, а над дымчатым, мокрым асфальтом дрожит бледным разноцветьем радуга.