Д. Фурманов. Чапаев
А. Сераимович. Железный поток
Н. Островский. Как закалялась сталь


Изображение к книге Чапаев. Железный поток. Как закалялась сталь

Бессмертный эпос революции

В стремительном движении человеческой культуры художественные ценности минувших эпох порой не только открываются скрытыми дотоле гранями содержания, обретая новое звучание и глубину, но даже «изменяют» свой жанр, как бы отделяются от события-прототипа и замысла художника. То, что задумывалось автором и утвердилось в сознании современников как интимная лирика, становится иногда в глазах потомков ярким гражданским подвигом, документальный отчет, хроника — эпосом, неистощимым источником оптимизма и гордости за человека.

Книги А. Серафимовича «Железный поток» (1924), «Чапаев» (1923) Дм. Фурманова, «Как закалялась сталь» (1933) Н. Островского, запечатлевшие в разных художественных планах и подробностях рождение нового общества, продолжают свой путь в сознании читателей; их герои словно по-прежнему идут правофланговыми в колоннах бойцов и строителей будущего. И с каждым десятилетием становится все яснее непреходящее в них, секрет их неувядающей красоты и воспитательного воздействия — эпическая полнота выражения правды, духа революционной эпохи и романтическая одухотворенность всех деяний и сокровенных помыслов их героев.

Как и многие другие произведения советской литературы об Октябрьской революции и гражданской войне, эти произведения «вырастали» из документов, из реальных событий классовой борьбы, из конкретных судеб бойцов революции. Известно, что прототипами героев «Железного потока» были солдаты Таманской армии и кубанские крестьяне-иногородние, уходившие с этой армией и ее командиром Епифаном Ковтюхом от белоказачьих банд… В роман «Чапаев» Дм. Фурманов, комиссар Чапаевской дивизии, включает зарисовки с натуры, репортажи («Пилюгинский бой»), выписки из дневника, не измененные документы и письма. Роман Н. Островского весь — «и в корнях и в ветвях» — насыщен тревогами, победами, сомнениями и преодоленным страданием самого автора, — это и история поколения, и страница жизни Островского-человека.

Стремления к эпическим, философским, всеобъемлющим обобщениям будто и не существует для Дм. Фурманова и Н. Островского. В своих произведениях эти писатели словно доделывали то дело, которым они жили на фронтах и стройках, перо поистине было приравнено ими к штыку, а потому конкретное, достоверное, открыто-публицистическое изображение революции, живых творцов ее, самого «воздуха» эпохи было в их глазах наиболее действенной формой участия в общей борьбе. «К литературе нельзя относиться мистически — это орудие борьбы»[1],— писал Дм. Фурманов, определяя свое отношение к писательскому делу. А бороться, как был убежден и он и Н. Островский, активнее всего можно, не покидая боевых рядов, не заменяя умозрительными, отвлеченными оценками событий живые, пусть даже и грубовато-прямолинейные суждения бойцов, голоса самой жизни. И потому нередко рассказ обо всем, что свершается в мире, даже вне поля зрения героя, Н. Островский, как правило, передает действующим лицам или уподобляет свою речь речи персонажей. Так, о разгроме Врангеля у Перекопа Н. Островский информирует как бы со слов и в духе своего героя:

«Голова гадины была раздавлена, и в Крым хлынул красный поток, хлынули страшные в своем последнем ударе дивизии 1-й Конной. Охваченные судорожным страхом, белогвардейцы в панике осаждали уходящие от пристаней пароходы.

Республика прикрепляла к истрепанным гимнастеркам, там, где стучит сердце, золотые кружочки орденов Красного Знамени, среди них была гимнастерка пулеметчика-комсомольца Жаркого Ивана».

Может быть, никогда в истории связи между писателем и народом, мыслью и деянием, мечтой и свершением не были столь органичными, всепроникающими. И именно поэтому и А. Серафимович, и Дм. Фурманов, и Н. Островский творили — и сейчас это очевидно — подлинный эпос, их герои будто возникали не только из их творческого сознания и опыта, а из величайшей «лаборатории» эпических художественных образов — сознания народа. Все приметы внешней «беллетризации», очерковость и документализм отступили сейчас на второй план перед цельностью и красотой сильных, мужественных характеров, наделенных, словно в эпосе, «мощью коллективной психики», соединенных со «всеобщим», «всемирным» не риторическими связями от автора, а тем, что каждый из них сам по себе есть, говоря словами Горького, — «личность… как вершина огромной пирамиды народного опыта, как некий из-под земли Исходящий огонь живой»[2].

Эпическое самодвижение народных масс, возвышенно-романтический смысл созидания нового мира и новой личности, дух революционного правосознания, смысл гуманизма — все эти многоразличные черты революционной действительности, как в фокусе, выразились в книгах А. Серафимовича, Дм. Фурманова, Н. Островского. Процесс рождения нового человеческого коллектива, массы как главная тема «Железного потока», выдвижение из нее героев и вождей, выражающих социальный и нравственный опыт ее (в особенности поведение крестьянской массы в революции) как узловой момент исследования в «Чапаеве», наконец, психологический портрет одного из «рожденных бурей», коммуниста по пафосу жизни и помыслов в романе Н. Островского, — такова, пожалуй, существенная, по-своему последовательная взаимосвязь всех трех произведений. Великая революция, рабочий класс, крестьянство, комсомол осознали себя художественно в этих произведениях, увидели свое духовное превосходство над враждебными Октябрю силами, осознали себя провозвестниками новой эры в человеческой истории.

* * *

Александр Серафимович в «Железном потоке» показал одно из основных деяний революции: народ, созидающий новую свою духовную сущность, усваивающий новые понятия о свободе и дисциплине. Эта повесть-поэма, исполненная романтического пафоса, показывает, что только революция могла очистить сознание народных масс от скверны, от духовного рабства старого мира, от ощущения разобщенности, приниженности, от анархических форм протеста.

Что вынесла эта полу-партизанская масса голодных, оборванных солдат-таманцев из прошлой жизни, из огня империалистической бойни? Чем вооружена она духовно для своего высокого призвания? Глядя на колонны, Кожух, волей этих же солдат ставший их вожаком, припоминает детство, войну, свои подвиги, которыми он, мужик, заслужил офицерское звание:

«И неотступно тянется за ним его жизнь длинной косой тенью, которую можно забыть, но от которой нельзя уйти. Самая обыкновенная степная, трудовая, голодная, серая, безграмотная, темная-темная, косая тень. Мать еще молодая, а сама с изрезанным морщинами лицом, как замученная кляча, — куча ребятишек на руках, за подол цепляются.

…Опять шрапнели, тысячи смертей, кровь, стоны, и опять его пулеметы (у него изумительный глаз) режут, и ложится рядами человечья трава. Среди нечеловеческого напряжения, среди смертей, поминутно летающих вокруг головы, не думалось, во имя чего кровь в пол-колена — царь, отечество, православная вера? Может быть, но как в тумане».

Серафимович очень точно определил прошлое и Кожуха, и всей массы — «темная-темная, косая тень». Прошлое почти не научило этих людей правильно осознавать происходящее в мире. В этой «тени» как искра блещет лишь острая, мучительная вековая ненависть. Этим чувством бойцы «вооружены» сверх меры. Но ведь как легко это инстинктивное чувство может быть извращено, может вылиться в анархическую резню, в тот «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», о котором писал еще Пушкин? Эти сомнения, скептицизм по отношению к самочинным действиям масс, к свирепой, «волчьей» мести народа господам поражал в те годы многих писателей, приводил к созданию картин разнузданного хаоса, стихийных расправ, не освященных высокой целью, разумом, к обывательскому обеднению самого понятия революция как безначального анархического болота.

Серафимович, воссоздавая пеструю, шумную походную жизнь таманцев, сумел показать, не скрыв черт стихийности, анархичности в их среде, процесс возникновения в массе «могучих сил сцепления» (А. Толстой), рождения коллектива на месте разъяренной, объединенной вначале лишь ненавистью к богатому казачеству и общей опасностью, толпы.

…В начале похода Кожух одушевлен одной простой идеей — спасти стихийно сложившуюся армию крестьян-иногородних от лютой казачьей мести. Цели и масштаб революции и для него и для массы еще прячутся где-то за горизонтом. Кожух способен ради массы, пока еще темной, готовой в порыве, недоверия растерзать любого командира, сдержать, подавить свое недовольство беспорядками, скрыть горечь своего бессилия установить спасительную дисциплину. Ему приходится, утихомиривая матросов-эсеров, стрелять из пулемета поверх голов. При всех колебаниях — от пылкой любви к своей крестьянской армии до невыносимого раздражения хаосом, анархией в ней — главная истина в Кожухе — человеке и командире — одна: «И так же каменно, с таким же украинским упорством он решил каленым железом, своей кровью, своей жизнью… послужить громаде бедноты, кость от кости которой он был». Это искусство трудной любви к народу — любви деятельной и взыскательной, чуждой созерцательности и условности, осваивает Кожух в течение всего похода, учась сплачивать массу, заставляя ее осознавать неясную еще для нее силу единства, интернационального братства.