Дубинина Анастасия
Антиохийский священник

Анастасия Дубинина

Антиохийский священник

(история про чудо)

"Бартелеми умер несколько дней спустя, и многие говорили, что поскольку до ордалии он был совершенно здоров и полон жизни, столь стремительная кончина была следствием испытания и свидетельствовала, что он был защитником обмана, раз нашел погибель в огне. Другие же, напротив, говорят, что он вышел из костра целым и невредимым, избегнув действия огня, и толпа, в благочестивом исступлении бросившись на него, так напирала и давила, что это было единственной и истинной причиной его смерти. Таким образом, этот вопрос так и не был до конца разрешен и остается покрыт великой тайной."

Гийом Тирский, "Historia rerum transmarinum"1.

"С франками был монах, которого они слушали. Он сказал им: "У Христа, мир да будет над ним, было копье, которое закопали в Антиохии. Если найдете его, то победите, а если не найдете - то это верная гибель". А до этого он зарыл копье в одном месте и заровнял все следы."

Ибн Аль-Асир, "Полный свод всеобщей истории".

1. О графе Раймоне Тулузском, четвертом в своей династии, сеньоре антиохийского священника.

...Кто не знает, что Боэмону Тарентскому нет равных в христианском войске? Всем хорош мессир Боэмон, сицилийский правитель; даже византийская принцесса не устояла перед его суровым обаянием, описала с восторгом его мужественную красоту, признав его уступающим лишь одному императору "по своей судьбе, красноречию и другим дарам природы". И в самом деле, ростом мессир Боэмон превосходит любого другого вождя франков, волосы у него светло-рыжие, как огонь, а взгляд - бледно-голубой, как выцветшее от жары палестинское небо - мало кто может выдержать глаза в глаза. И хитер мессир Боэмон, как новый Улисс, Улисс латинян; без него не было бы у франков Антиохии! Куда уж Раймону Сен-Жиллю с ним равняться, сказал бы кто угодно, заглянув на баронский совет, увидев, как возвышается князь Боэмон Тарентский на целую голову над своим противником.

Раймон де Сен-Жилль ростом невысок, кожей смугл, да и сед изрядно. Правда, поседела голова тулузского графа не от страхов и тревог - от времени, ведь больше ему, чем полвека. Другой кто в такие годы уже и в седло не станет подниматься - старость многое извиняет.

А поседел Раймон неравномерно - не в пегий однородный цвет, как серый волк, а прядями: перемежаются черные локоны с белоснежными, прямые, жесткие, постриженные до ушей. И не терял граф волос с течением лет, как иные старики - нет, черная грива у него густая, блестящая, а борода, может, была бы еще гуще, если бы не прошлась по его подбородку бритва лучше любой извести. Как ни смешно это многим северянам, бреет провансалец бороду почти что каждые три-дни; даже и при осаде Антиохии, когда воду и баронам выдавали едва ли не по капле, и половина войска Раймонова лежала в лихорадке - не забывал он следить за своей бородой.

Да, невысок он, и в плечах не раздался - можно сказать, хрупок старый тулузский граф. Внешность его легко обманет любого, не видевшего Раймона в битве - где косит меч потомка Фределона неверных, как выгоревшую летнюю траву. И те, кто видел на деле и Боэмона, и Раймона - сразу укажут, кому из них двоих надлежит доверять.

Что бы там ни говорили об окситанской гордости, не потому отказался граф Раймон - единственный изо всех - приносить присягу ромейскому императору. Сорвался он с места, оставил на старости лет прекрасную Тулузу не для того, чтобы схизматику служить - для того лишь, чтобы послужить другому Сеньору, тому, чей Святой Гроб призваны защитить мечи пилигримов. И напрасно, применяя все свое красноречие, убеждал графа языкастый Боэмон, что лучше иметь императора Алексия союзником, что ради святого дела святостью клятвы можно и поступиться - Раймоны Тулузские хорошо знают, что такое клятва. Все, что сделал ради мира меж христианами Сен-Жилльский граф, так это поклялся Алексию не вредить и на власть его не посягать; и морщился граф Раймон, качал седой головою, глядя с тоскою, как коленопреклоняются перед византийцем вожди пилигримов; хорошо хоть, не пришлось смотреть, как делает это вслед за Боэмоном благочестивый Годфруа... Потому что Годфруа уже совершил это несколькими неделями раньше, первым из всех баронов вложил ладони в тонкопалые руки грека... Нет уж, не для того латинские христиане явились к Месту Омовения! И пускай Боэмон, улыбаясь по-одиссеевски, просит себе у императора титул - хоть великого доместика Востока, хоть императора сил небесных; если плата тому - оммаж, и самого Святого Города не принял бы от Алексия Раймон.

Тот самый Раймон, войско которого потрепали еще в Пелагонии подсылы этого самого Алексия, безбожные печенеги, ради дружбы с Алексием и последним своим провансальцем не поступится. Ни убогим клириком, не носящим оружия, ни обозным слугой. Пусть сколько угодно зовут тулузцев разбойниками и убийцами - не побираться же им было по Эгнатиевой дороге, а собирать крошки да объедки Боэмоновых нормандцев, прошедших перед ними тем же путем, окситанцам не пристало. Прожоры нормандцы, да прожоры фламандцы, а графу Раймону свое войско кормить надо, разве не ясно?

Тем более что войско у графа Раймона - самое большое. Не сравнить с горсткой Боэмоновых отщепенцев, где одному Танкреду по молодости охота драться по-рыцарски; а теперь и еще более выросло число Раймоновых воинов после того, как обещал владетельный сир плату и содержание всем бедным рыцарям, которых нищета гонит из войска Христова. Так что теперь можно средь его рыцарей увидеть и флажки французских цветов, и фламандские, и лотарингские - вдобавок к тем красным с золотом, которые два года назад трепал Тулузский благодатный ветер. Пахнущий далеким морем, и пиренейским снегом, и пoтом и ладаном Реконкисты... Не перебили этот запах ароматы дворца Влахерны, где посреди византийской роскоши приносили один за другим - Годфруа, Бодуэн, Эсташ, Боэмон, Этьен, Гуго - свои золотые франкские клятвы перед золотым троном в парадном зале. И пускай там полы огромных дворов вымощены мрамором, а колонны покрыты золотом и серебром, а на стенах мозаики - все про битвы и победы императора; не стоят все сокровища Города Дворцов христианского слова чести.

И ведь оказался как всегда прав Раймон, отказав Алексию в присяге! Конечно, добрый сюзерен послал флот, чтобы помочь новообретенным вассалам взять Никею; Никею, могилу Готье Неимущего и всего его горького воинства с крестами на плечах... Ну как, вояки, приятно вам было узнать, что до того император сговаривался с Никейскими турками, что сохранит им всем жизнь в обмен на Никею - переданную ему, императору, лично в руки?.. Нет, прав был Раймон, не бывать католику византийским наемником! Неужели опять прав окажется мудрый Раймон, и в самом деле не стоило брать Антиохию не рыцарской отвагой, а хитроумными уловками, какие сделают честь разве что грекам или женщинам?

Посмотрите внимательно, мессиры, сколько клириков взял с собой в священный поход Боэмон, князь Тарентский? Правильно, ни одного. В сицилийском да нормандском войске редкие епископы вроде Арнульфа де Роола только и высматривают, как отхватить себе бенефицию на отвоеванной земле. Каков исповедник, таков и князь, как говорят у Боэмона за спиной... кто? Покажите мне этих негодяев! Да все, кому не лень, говорят, мессир Боэмон, а всех вы не перевешаете. Только в войсках благочестивого Годфруа да Раймона пестрят черные и белые монашеские рясы - клирики, известные своей святой жизнью, нужны в походе едва ли не больше солдат, кто-то же должен отправлять Господню службу - каждый день, несмотря на усталость, на голод и лихорадку, на то, что безоружные, неодоспешенные монахи гибнут быстро, как птицы на охоте, от шальных стрел, от сарацинского оружия... Но кто-то же должен возносить в руках белую облатку, говорить - Тело Христово, и вкладывать кусочек хлеба в жадный, обрамленный грязной бородой рот рыцаря, которому завтра - лежать мертвым в сухих палестинских песках.

И мало бы для этой службы одного отца Адемара Монтейского, нашего Турпина, прелата при оружии. Уже под Антиохией был болен и слаб Адемар, надежда рыцарей, паладин Христов, друг Папы, епископ Пюи... Да, епископ тоже провансалец. И кому, как не провансальцу графу Раймону, своему ровеснику (ну, почти ровеснику), святой отец предписывал роль военного вождя всех христиан в заморском странствовании? Кто, как говорят, был третьим из троих великих друзей, высказавших миру саму идею святого Странствования, как не граф Раймон? Говорят, и не лгут, должно быть - хотя окситанцам и приврать недолго - что долго они говорили они втроем в Сен-Жилле, в графском дворце, пока не составили наконец вместе богодухновенную речь, ту самую, от которой кричала толпа христиан, как единым горлом: "Deus lo volt!"2